Начало XXI века в России характеризуется опасно высоким уровнем "катастрофического сознания" и нарастания массовых страхов в обществе. Эмоциональная атмосфера остается тревожной, что связано с самыми разными причинами. Однако предметом особого внимания и беспокойства в научных кругах в последнее время стал феномен социальной апатии. О нем и способах решить проблему трансформации отношений между человеком и обществом мы беседуем с действительным членом Российской академии естественных наук, доктором педагогических наук и кандидатом философских наук, заведующим лабораторией духовно-нравственного воспитания личности при Южно-российском научно-исследовательском институте образовательных технологий в городе Сочи Николаем ЛАЗАРЕВЫМ.

–Еще в годы Второй мировой войны известным в мире социологом и культурологом Питиримом Сорокиным был сделан любопытный прогноз, – рассказывает Николай Андреевич. – Речь шла о том, что общественное мнение и пресса сосредоточатся на катаклизмах и бедствиях, которые превратятся в главную тему интеллектуальной жизни общества. "Жизнь миллионов людей, – писал Сорокин, – будет охарактеризована неизвестностью, сопровождающейся неопределенностью и небезопасностью… В этих условиях среди значительной части населения распространится апокалиптическое мышление в различных формах…". И действительно, социальные философы и социологи всего мира крайне обеспокоены существующим в современном обществе комплексным дискомфортом, включающим в себя ощущения небезопасности, неуверенности и незащищенности. Причем ненадежность сейчас рассматривается не как вопрос выбора, а как судьба! Соответственно, вместе с субъективным восприятием действительности меняется характер отношений между индивидом и социумом. Когда люди вынуждены в одиночку противостоять складывающимся обстоятельствам, жизнь каждого из них превращается в "бесконечное преодоление системных противоречий". В условиях четко определенных идеалов и целей пересматривается система ценностей. Одной из форм апатии является сознательное уклонение человека не только от активного участия в общественной жизни, но и стремление выразить себя в попытках уйти из жизни вообще. Вместе с тем растет число ученых, пытающихся разработать механизмы измерения благополучия с учетом неэкономических величин, дать более широкое определение понятию "счастье". Ведь материальное благополучие не гарантирует состояния гармонии с природой и окружающими.
– Разработанный в Великобритании "Индекс благополучия" учитывает наряду с доходами "душевные расстройства, взаимную вежливость граждан, доступность прогулок на природе, уровень преступности". То есть критерием счастья вновь становится сам факт существования человека с его самоценностью, уникальностью?
– Абсолютно верно. И все это дает основания рассматривать феномен социальной апатии в экзистенциальном ключе. Кстати, проблему апатии начали разрабатывать еще античные философы. Платон понимал под ней невосприимчивость к аффектам, расценивал как признак божественной жизни. В классической философии этот термин не несет негативной окраски. В стоической школе, к которой относятся Зенон Китионский, Сенека, Эпиктет, Марк Аврелий, апатия – добродетель, синоним мудрости, способ адаптации к действительности. Обратите внимание – уже социальный контекст! В современной западной философии апатия – политическая и психологическая проблема. По мнению Белла, Миллза, Камю, ее причина в разрушении социальных институтов, сокращении человеческих связей. Фромм, Липовецки, Бауман акцентируют внимание на "счастливой апатии", возникающей от пресыщенности информационными благами и информацией. В этом случае апатия становится признаком агедонии – недуга, заключающегося в утрате жизненной радости. Иллюстрация древнеримской агедонии – гладиаторские бои и оргии, в Средневековье – карнавалы, ежедневные фейерверки и чревоугодие, в XIX веке – скитания по свету, поиск смысла жизни и "томление души", бесконечные дуэли. Это болезнь "богатых и знаменитых", возникающая в роскошном антураже неограниченных возможностей и больших денег. Среди симптомов – потеря интереса к вещам и событиям, раньше доставлявшим радость, проявление скудности эмоций (алекситимия – неспособность отзываться чувствами на важные жизненные события, печальные или радостные)…
– Иными словами, апатия – следствие социального отчуждения. Но олигархов мало, а основная масса населения…
– …Ощущает невостребованность общественными, официальными и политическими структурами. В 1995-м, согласно социологическим опросам, подавляющее большинство наших соотечественников не доверяло ни президенту, ни Государственной думе, ни правительству, ни местным властям. 88% опрошенных не поддерживали ни одну из существующих политических партий. Некогда яркий имидж СМИ померк, упал авторитет профсоюзов и правоохранительных органов. Убийства, похищения людей, разбойные нападения, грабежи и рост числа тех, кто опасается людей в милицейской форме. Сейчас ситуация несколько изменилась: возрос авторитет Президента России и председателя правительства. Чувство самоуважения повысил ряд побед россиян в спортивных и культурных международных состязаниях, в том числе факт выбора Сочи столицей Белой олимпиады. Однако чрезмерная увлеченность, например, спортом на уровне национальной идеи может быть оборотной стороной социальной и политической апатии общества, где будут решать проблему футбола, забыв о более важных.
Знаете, апатия признается идеальным условием для экспериментирования. В отличие от страха она позволяет существовать всем вкусам, всем видам поведения, не исключая друг друга.
– Просто синоним толерантности?!
– Вы правы, однако не всегда толерантность можно оценивать как положительное явление. В постмодернистский период именно в толерантности проявляется состояние равнодушия, вызванное головокружительным выбором возможностей. С другой стороны, апатия – один из типов пассивного реагирования на страх, форма адаптации к действительности и одновременно форма протеста против нее. Испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет считал, что человек обречен на отчужденность, так как всегда живет под угрозой утратить свою человечность. "Большинство, – говорил он, – ежечасно предает того "самого себя", которым оно надеется стать". А вот Николай Бердяев связывал отчуждение с неприятием мировой данности и видел в нем источник рабства.
Более близкий и понятный вам, журналисту, пример – обилие иностранных заимствований, проникающих во все сферы социальной, политической, экономической жизни (листинг, кастинг, мониторинг, бартер, дайджест, диджей, андеграунд, тинейджер, бомонд). Русский язык и русская культура из-за такого нашествия англицизмов оказались в ситуативных "кандалах". Из нашего обихода исчезают родные, исконные слова, передающие те самые "неуловимые оттенки душевности", согревающие любую русскую душу. Разрушение институализированной культуры, отрицание ценностных и нравственных ориентиров проявляются в легализации "сниженного языка". Опрос, проведенный ВЦИОМ "на рубеже веков", показал, что практически каждый второй россиянин и каждая четвертая россиянка используют матерные и ругательные слова.
Грубое обращение, использование бранных слов при общении с незнакомыми собеседниками возможно, если человек воспринимает незнакомцев как "чужаков", на которых "дозволительно" срывать накопленные негативные эмоции. Эти проявления агрессивного характера общения свидетельствуют об усугубляющемся отчуждении между людьми.
– Николай Андреевич, понятно, что современные разрывы социальных связей и беспрерывная миграция населения, быстрота передачи информации, ускоренный и раздражающий ритм городской жизни не могут не накладывать отпечаток на состоянии общества, на создании и разрушении человеческих сообществ. Но где же выход?
– В осознании ситуации. Упомянутые вами сообщества, будучи разрозненными, воссоздаются в форме непостоянных и разрастающихся толп. Это явление приобретает невиданный прежде размах. Следствием погружения в толпу стала тенденция к обезличиванию умов, параличу инициативы, порабощению коллективной душой души индивидуальной. Поэтому в цивилизациях, где толпы играют ведущую роль, человек утрачивает смысл существования, так же как и чувство "Я". Он чувствует себя чуждым в скоплении других людей, с которыми он вступает лишь в механические и безличные отношения. Отсюда и тревога, и неуверенность у каждого человека, чувствующего себя во власти враждебных и неведомых сил. Отсюда же поиск идеала или веры, потребность в образце, способном восстановить искомую целостность. Эта, по выражению Фрейда, "психологическая нищета масс" сейчас достигает всемирных масштабов. Ведь ни одна модель социальной структуры общества, ни одна модель религии и идеологии не может обеспечить приемлемого смысла простого человеческого существования. В современном обществе социальные и индивидуальные действия обусловлены поиском своей идентичности, стремлением к самостоятельности и обособленности, а это один из аспектов процесса персонализации.
Я разделяю точку зрения моей московской коллеги Юлии Набок, которая в своей монографии, посвященной теме апатии в современном обществе, отмечает, что анализ причин этого явления, понимание механизмов его конструирования очень важны как для формирования гражданской и жизненной позиций человека, так и для борьбы с политическим инфантилизмом, технологическими катастрофами, кризисом идентичности и отчуждением.
Мирослав ТКАЧЕВ.